«не мечом и копьем спасает
Господь» (1Цар.17:47)

Певец-пастух на подвиг ратный
Не брал ни тяжкого меча,
Ни шлема, ни брони булатной,
Ни лат с Саулова плеча;
Но, Духом Божьим осенённый,
Он в поле брал кремень простой -
И падал враг иноплеменный,
Сверкая и гремя бронёй.

И ты – когда на битву с ложью
Восстанет правда дум святых -
Не налагай на правду Божью
Гнилую тягость лат земных.
Доспех Саула ей окова,
Саулов тягостен шелом:
Её оружье – Божье Слово,
А Божье Слово – Божий гром!
[Господь спасает не мечом,
Его оружье - Божье слово.]
1844

Тираны, войны, недород…

К чему клеймо антисемита

Тебе, страдающий народ?

К чему свирепствовать, Россия,

От хижины и до дворца?

К тому ли звал тебя Мессия?

Поводыря нет у слепца?

Опомнись: нет великих наций,

Евангелью не прекословь.

Отвергни ритуал оваций.

Когда громишь ты иноверцев,

Стократ твоя же льется кровь,

Так коль не разумом, так – сердцем.

ХАИМ-НАХМАН БЯЛИК
    (1873-1936)

    ИСТИННО, И ЭТО - КАРА БОЖЬЯ

    И горшую кару пошлет Эло-м:
    Вы лгать изощритесь - пред сердцем своим,

    Ронять свои слезы в чужие озера,
    Низать их на нити любого убора.

    В кумир иноверца и мрамор чужой
    Вдохнете свой пламень с душою живой.

    Что плоть вашу ели, - еще ль не довольно?
    Вы дух отдадите во смерть добровольно!

    И, строя гордыни египетской град,
    В кирпич превратите возлюбленных чад.

    Когда ж из темницы возропщут их души,
    Крадясь под стенами, заткнете вы уши.

    И если бы в роде был зачат орел,
    Он, крылья расправив, гнезда б не обрел:

    От дома далече б он взмыл к поднебесью,
    Не стал бы ширяться над вашею весью.

    Прорезал бы тучи лучистой тропой,
    Но луч не скользнул бы над весью слепой,

    И отклик нагорный на клекот орлиный
    Расслышан бы не был могильной долиной.

    Так, лучших отринув потомков своих,
    Вы будете сиры в селеньях глухих.

    Краса не смеется в округе бездетной;
    Повиснет лохмотьев шатер многоцветный,

    И светочи будут мерцать вам темно,
    И милость Господня не стукнет в окно;

    Когда ж в запустенье потщитесь молиться,
    Слезам утешенья из глаз не пролиться:

    Иссохшее сердце - как выжатый грозд,
    Сметенный в давильне на грязный помост, -

    Из сморщенных ягод живительной дани
    Не высосать жажде палимой гортани.

    Очаг развалился, мяучит во мгле
    Голодная кошка в остылой золе.

    Застлалось ли небо завесою пепла?
    Потухло ли солнце? Душа ли ослепла?

    Лишь трупные мухи ползут по стеклу
    Да ткет паутину Забвенье в углу.

    В трубе с Нищетою Тоска завывает,
    И ветер лачугу трясет и срывает.

В знойный день

Завет Авраама
Идиллия из жизни евреев в Тавриде

Перевод В.Ходасевича (1918)

На пути в Египет 

Реб Элиокум, резник, встает неспешно со стула,
Все нумера "Гацефиры" сложил и ладонью разгладил,
Выровнял; ногтем провел по краям. Ему "Гацефира"
Очень любезна была, и читал он ее со вниманьем.
Кончив работу, - листы аккуратно сложив и расправив, -
Встал он на стул деревянный, на шкаф положил газету.
Слез, подошел к окну и выглянул. Реб Элиокум
Думал, что надо уже отправляться к вечерней молитве,
В дом, где сходилась молиться вся община их небольшая.
Двор из окна созерцал он в безмолвии мудром - и видел:
Куры его поспешают к насести, под самую крышу,
Скачут по лестнице шаткой, приставленной к ветхому хлеву.
Медленно движутся птицы... Посмотрит наседка - и прыгнет
Вверх на ступеньку; потом назад обернется и снова
Смотрит, как будто не знает: карабкаться - или не стоит?
Только петух молодчина меж ними: хозяйский любимец.
Гребень - багряный, бородка - такая ж; дороден, осанист;
Ходит большими шагами, грудь округляя степенно;
Длинные перья, качаясь, золотом блещут турецким.
Вот уж запел было он, но тотчас запнулся, внезапно
Песню свою оборвал и, вытянув шею, пустился,
Крылья широко раскинув, бежать; тут реб Элиокум
Тотчас узнать пожелал причину такого поступка.
Вскоре услышал он свист кнута, колес громыханье,
Пару коней увидал, - а за ними вкатилась повозка.
Лошади стали; с повозки высокий спрыгнул крестьянин,
Крепкий, здоровый старик, распряг лошадей и в корыте
Корму для них приготовил, с овсом ячмень размешавши.
Реб Элиокум на гоя взглянул с молчаливым вопросом.
Сразу по шапке узнал он, что гость - из села Билибирки.
(Так испокон веков зовется село: Билибирка, -
Только евреи его прозвали Малым Египтом.)
Мудрый и щедрый Создатель (слава Ему во веки!),
Тварей живых сотворив, увидел, что некогда могут
Разных пород созданья смешаться между собою.
Дал им Господь посему отличия: гриву, копыта,
Зубы, рога. Ослу - прямые и длинные уши,
Ящеру - тонкий хвост, а щуке - пестрый рисунок.
Буйволу дал Он рога, петуху - колючие шпоры,
Бороду дал Он козлу, а шапку - сынам Билибирки.
Шапка по виду горшку подобна, но только повыше.
Росту же в шапке - семь пядей; кто важен - с мизинец прибавит.
Можно подробно весьма описать, как делают шапку:
Видя, что шапка нужна, идет крестьянин в овчарню;
Там годовалый ягненок, курчавый (черный иль рыжий)
Взоры его привлекает; зарежет крестьянин ягненка;
Мясо он сварит в горшке и с семьею скушает в супе,
Есть и такие, что жарят ягнят, поедая их с кашей;
Шкурку ж отдаст крестьянин кожевнику для обработки.
В праздник, в базарный день, в Михайловку съездит крестьянин,
В лавочку Шраги зайдет, посидит, часок поболтает,
К Шлемке заглянет потом - и к Шраге назад возвратится;
После отправится к Берлу; сторгуются; Берл за полтинник
Шапку сошьет мужику, но с цены ни копейки не скинет:
Ибо цена навсегда установлена прочно и свято.
Едет ли он в Орехов, заглянет ли он в Севастополь, -
Жителя этой деревни всякий по шапке узнает.
Ежели кто повстречает жителя сей Билибирки,
Скажет ему непременно: - Здорово, продай-ка мне шапку! -
Гостя по шапке узнал, конечно, и реб Элиокум.
Только не знал он того, зачем приехал крестьянин.
Стал он тогда размышлять: - Э, видно, там, в Билибирке,
Важное что-то случилось, - а я ничего и не слышал. -
Так-то вот думает он, а мужик уж стоит на пороге,
Шапку стащил с головы, озирается, ищет икону.
- Здравствуй! Резник-то который? не ты ли? А я билибирский.
Пейсах меня прислал. Родила ему Мирка сынишку.
Завтра его ты обрежешь, а вот письмо; получай-ка. -
- Ладно, - ответил резник, - помолюсь - а там и поедем.
Ты же меня с часок подожди. А покуда и кони
Пусть отдохнут. - Сказал, поднялся, взял палку и вышел.
Улицей тихо идет он, сверкая гвоздями подметок.
Реб Элиокум могель известный в целой округе,
Даже из дальних селений за ним присылают нередко.
Слава его велика. - Через полчаса из дому снова
Реб Элиокум выходит в пальто и в шарфе пуховом,
Теплом, большом. Ибо Элька, жена его, так говорила,
Мужа в сенях провожая: - Возьми, обвяжи себе шею;
День хоть не очень холодный, а все-таки лучше беречься.
Что тебе стоит? возьми! Жалеть наверно не будешь. -
Реб Элиокум неспешно дошел до повозки мужицкой,
Смотрит - а в ней, как ягнята, его же три дочки уселись:
Сорка, да Двейрка, да Чарна. А где же сынишка? Да вот он,
Ишь, на руках-то у гоя, который приехал в повозке.
Хочет мужик и его посадить с сестренками рядом.
Так и сияют оба: и гой заезжий, и Хона.
(Мальчика Хоной назвали в память братишки, который
Умер давно от холеры; но гои, понятно, Кондратом
Хону придумали звать, при этом они говорили:
Ежели Годл - Данило, то Хона - Кондрат несомненно.)
Так и сияет мальчишка; накушался вдоволь он вишен,
Зубы от сока синеют, пятно на кончике носа,
Выпачкан весь подбородок... Настала для Хоны забава.
Ножками дрыгает он на руках у гоя Михайлы.
Любит Михайла подчас пошутить с детворою еврейской:
- Ну-тка я вас, жиденят! - и кнутом замахнулся притворно.
Громко тогда закричали и Сорка, и Двейрка, и Чарна;
Хона однако не вскрикнул, не тронулся с места, а поднял
Сам кулачок свой на гоя, готовый ринуться в битву.
Молча Михайло стоял на месте, весьма удивленный,
После того покачал головой и промолвил негромко:
- Плохо, когда жиденята - и те бунтовать начинают!
- Он у меня герой, - отвечал Элиокум с улыбкой:
- Брось-ка его да ребят покатай в повозке немного. -
С криками снова уселись и Сока, и Двейрка, и Чарна.
Хона за ними в повозку - и тронулись лошади с места.
- Ну, Элиокум, прощай, - сказала жена, - "До свиданья.
Хону вы мне берегите! Ты, Сорка, за брата ответишь!"
Дети еще не вернулись. Но вот закричал Элиокум:
- Будет! Пора и домой! Возвращайтесь! - Не очень охотно
Девочки слезли с повозки, - но все же отцу не переча.
Хона один уперся: вцепился он крепко в Михайлу,
Рот широко раскрыл и отчаянно дрыгал ногами.
Только ни ноги, ни рот не слишком ему пригодились:
Отдал приказ Элиокум - и мальчик был спущен на землю.
Чарна и Двейрка, его похвативши, бежали проворно
К дому. Назад озираясь, вися на руках у сестренок,
С ними и Хона бежал, крича и мыча, как теленок.
Ноги его поджаты; хвостиком край рубашонки
Сзади торчит из прорехи, застегнутой слишком небрежно.
Хона кому был подобен в эту минуту? Ягненку,
В поле бредущему следом за маткой. Пастух выгоняет
Мелкий свой скот; за ним, отставая, с протяжным блеяньем,
Скачут ягнята вдогонку, и хвостики их презабавно
Сзади по голеням бьются... А лошади мчатся и мчатся,
Вот уж село миновали и по полю чистому едут;
Вот - и с пригорка спустились; из глаз сокрылась деревня;
Мельница только видна на холме; раскинувши крылья,
Точно гигантские руки, привет она шлет им прощальный.
Вот уж просторы полей окружили путников наших.
Вольная ширь кругом простерта в покое великом.

Скорби глубокой и тихой дух витает над степью:
Песня извечной печали, бездонной, безмолвной и горькой,
Повесть минувших событий - и темные тайны грядущих,
Будущих дней... И невольно тогда на уста человеку
Грустная песня приходит, и сердца тайник непостижный
Полнит собой, и печалит, и мир омрачает, как облак.
Сердце тогда защемит, а в глазах скопляются слезы.
Славой овеяна степь, и в сказаньях о давних народах,
Там, в отдаленных веках, на границе преданий и правды,
Древнее имя ее окутано облаком тайны.
Персы со скифами здесь воевали; здесь кочевали
Половцев дикие толпы, потом племена печенегов;
Кровь татарвы и казаков здесь проливалась обильно.
Кончены те времена, когда от границы Буджака
Вплоть до Каспийского моря ширилось море другое -
Море сверкающих трав, благовоньем богатых. Бывало -
Хищное племя шатры разбивало у рек многоводных,
Диких коней усмиряло в степных неоглядных просторах...
Только могилы остались доныне: большие курганы.
Молча и грустно с курганов глядят изваянья; загадки
Замкнуты в камне холодном. Весны беззаботной потоки
Начисто смыли следы удалых наездников скифов;
Память о половцах диких развеяли ветры по степи;
Сечь навсегда затихла; в бахчисарайской долине
Смолкли тимпаны и бубны; пространства степей необъятных
Блещут под влагой росы в золотых одеяньях пшеницы.

Прошлое дремлет в гигантских ему иссеченных могилах.
Только в печальные ночи, когда облака торопливо
Мчатся, сшибаясь, по небу, да туч блуждают обрывки,
Лунный же лик багровеет и падает, медью сверкая, -
Мнится: былые поверья опять облекаются плотью,
Вновь пробуждаются к жизни. Встают из курганов гиганты,
Снова взирают на землю их удивленные очи.
Голосом трав шелестящих они повествуют о прошлом...
Слушают путники шепот, и пристально смотрят, и видят
Неба нахмуренный свод, суровые, темные тучи,
Дали, немые как тайна судеб, - и невольно их сердце
Смутной сжимается болью. И крадется в сердце желанье
Бодро вскочить на коня, в бока его шпоры вонзивши,
Мчаться степным бездорожьем, все дальше, туда, где с землею
Сходятся тучи ночные. И хочется путнику громко
Крикнуть, чтоб голос его разнесся от моря до моря,
Хочется воздух пустыни наполнить возгласом диким,
Чтобы спугнуть лебедей, чтоб услышали волки в оврагах,
Чтобы зверье из нор откликнулось воем далеким,
Чтобы утешилось сердце хоть слабым признаком жизни...
Тихо тогда запевает Михайло, и песня простая,
Грустью рожденная песня сердца печаль выражает.
Прост и уныл напев, однозвучный, тягучий, нехитрый.
Так над морским побережьем, так у днепровских порогов
Чайки безрадостно кличут: за возгласом - возглас протяжный.
Отзвук безрадостной доли, отзвук печали и плача.
Так и Михайло поет; Элиокуму в самое сердце
Скорбный мотив западает. Внятны в песне мужицкой
Сердца горячего слезы; ищет выхода сердце
Силам, скопившимся в нем неприметно, подспудно и праздно.
В песне унылой излить их - вот облегченье для сердца.
Песню казацкую пел Михайло. Внимал Элиокум;
Мир непонятный и чуждый являлся душе его мирной:
Пламя, убийства и кровь... И в даль смотрел он душою,
В смену былых поколений, тех, что когда-то мелькнули
В знойных степях - и исчезли... И вспомнил хазар Элиокум,
Вспомнил потом Иудею, мужей могучих и грозных,
Вспомнил о диких конях, о панцирях, копьях и пиках...
Чуждо ему это все - но сердце сжалось невольно...
Снова мерещатся луки, и пики, и ядра баллисты,
Только уж лица другие. Те лица узнал Элиокум.
Ава девятый день!.. И больнее сжимается сердце.
Блещут мечи и щиты... И стал размышлять Элиокум:
Если бы сам он был там, - то стал ли бы он защищаться?
Долго он думал об этом - и вдруг нечаянно вспомнил
Хону, поднявшего свой кулачок на Михайлу. И снова
Сам Элиокум себя вопросил: "Во младенчестве нежном
Так ли бы я ответил Михайле, как Хона ответил?
Вижу я - новый повеял ветер во стане евреев,
Новое ныне встает на нашей земле поколенье.
Вот завелись колонисты, Сион... Что ни день, то в газетах
Пишут о лекциях, банках, конгрессах..." И реб Элиокум
В сердце своем ощущает и радость, и страх, и надежду:
В мире великое что-то творится: дело святое,
Милое сердцу его - и новое, новое! Страшно
Дней наступающих этих! Кто ведает, что в них таится?..
Странно все это весьма, гадать о будущем трудно...
Ахад-Гаам, "молодые" - все странно, прекрасно и ново...
Старое? Старое - вот: уж готово склониться пред новым.
Скоро исчезнет оно... Подрыты его основанья,
Ширятся трещины, щели, - падение прошлого близко...
Только по виду все так же, как было в минувшие годы.
Так и со льдами бывало весною. Выглянет солнце,
Всюду проникнут лучи: по виду лед все такой же;
Только - ступи на него: растает, и нет его больше.
Радо грядущему солнце - но все же и прошлого жалко...
Лошади вдруг подхватили, помчались резвее. Михайло
Песню свою оборвал. Грохочут колеса повозки,
Весело оси скрипят, - и вот уж дома Билибирки.
Вот уж глядят огоньки из маленьких, узких окошек,
Путникам так и мигают их дружелюбные глазки.
С лаем по улице грязной бегут отовсюду собаки,
Полня весельем и гамом вечерний темнеющий воздух.
II

Обрезанье 

Вот имена сынов Билибирки, что жили в "Египте".
С женами все собрались и сели на месте почетном:
Береле Донс и Шмуль Буц; Берл Большой и Берл Малый;
Годл Палант, Залман Дойв и Шмерл, меламед литовский;
Ривлин, из Лодзи агент; Александр Матвеич Шлимазлин;
Иоскин, тамошний фельдшер; Матисья Семен, аптекарь;
Хаим брев Сендер, раввин, толстопузый, почтенный, плечистый.
Родом он сам билибиркский, и им Билибирка гордится.
"Нашего стада телец!" - о нем говорят, похваляясь.
С ними сидит и реб Лейб, резник и кантор в "Египте".
Худ он как щепка, и мал, и хром на правую ногу.
Тут же и Лейзер, служка. И к ним присоседился прочно
Рабби Азриель Моронт, с большой бородою, весь красный.
Лет три десятка служил он в солдатах царю Николаю
Первому - и устоял в испытаньях тяжелых и многих.
Ныне же к Торе вернулся - к служению Господу Богу.
Эти четыре лица: реб Лейб, Азриель и Лейзер,
Так же реб Хаим, раввин, - весьма почитаемы всеми;
Длинны одежды у них, и слово их в общине веско,
Ибо из них состоит билибиркское все духовенство.
Были два гостя еще, но ниже гораздо значеньем:
Некий Хведир Паско и с ним сумасшедшая Хивря.
Хведир - высокий, худой, и нос его башне Ливана,
Красным огнем озаренной, подобен; от выпитой браги
Красны глаза его также. Но нравом он скромен и смирен.
Он охраняет евреев жилища. В квартале еврейском
Улицей грязной и топкой ходит с собаками Хведир.
Сырка, Зузулька, Кадушка и Дамка зовутся собаки.
К Пейсаху Сырка пришла, а прочие дома остались.
Сырка уселась в углу и, глаз прищуривши, ловит
Мух, облепивших ее в бою пострадавшее ухо.
Сидя в приветливой мордой, хвостом она тихо виляла.
Кроме того, что он сторож, Паско был и "гоем субботним":
Ставил он всем самовары и лампы гасил по субботам.
Печи, случалось, топил и строил навесы для Кущей.
Впрочем, не реже его топила печи и Хивря.
Также ходила она за водой и за то получала
По две копейки. Когде же случалось, что баня топилась,
Хивря по улице шла и махала веником, с криком:
"В баню ступайте, евреи! Скорей, немытые, в баню!"
Хведир и Хивря сегодня столкнулись за трапезой общей:
Запах вина их привлек на пиршество к Пейсаху нынче...

Шумной, веселой гурьбою, смеясь, беседуя, споря,
Званные гости вошли в большую, красивую залу,
В светлый, высокий покой, где в сад выходили все окна.
С садом фруктовым свой дом от отца унаследовал Пейсах.
Мелом был выбелен зал; в потолок был вделан прекрасный
Круг из затейливой лепки, в центре же круга висела
Лампа на толстом крюке. По стенам красовались портреты
Монтефиоре и Гирша и многих ученых раввинов.
Венские стулья стояли у длинных столов, но садиться
Гости еще не спешили. Один собеседник другого
Крепко за лацкан держал, - и громко все говорили.
Хаим, раввин, наконец вопросил хозяина пира:
"Ну, не пора ли, реб Пейсах?" "Ну, ну!" ответствовал Пейсах:
Сандоку стул поскорее". - И стул принесен был слугою.
Весь озарился в тот миг Азриель веселием духа.
Гордо взирал он вокруг, с величием кесарей древних;
Розовы щеки его, как у сильного юноши; кудри,
Слившись с большой бородой, сединою серебряной блещут,
Белой волною струясь по одежде, по выпуклой груди;
Седы и брови его, густые, широкие; ими,
Точно изогнутым луком, лоб белоснежный очерчен.
Видом своим величавым взоры гостей услаждал он.
Сидя на стуле, он ждал, чтобы кватэр явился с ребенком.
Молча смотрел он на дверь в соседний покой, где сидели
Женщины: там находилась роженица с новорожденным.

Вот отворяется тихо дверь, и в комнату входит
Чудная девушка; лет ей шестнадцать, не более. Это -
Пейсаха старшая дочь, - она же кватэрин нынче.
Стройно она сложена, но вся еще блещет росою
Детства: покатые плечи созрели прелестно, округло,
Шея же слишком тонка, и локти младенчески остры;
Плавно рисуются две сестрицы-волны под одеждой;
Черные косы ее, заплетенные туго, сверкают,
Словно тяжелые змеи, до самой ступни ниспадая.
Девушка эта прелестна. И вот что всего в ней прелестней:
Кажется, девочка в ней со взрослою женщиной спорят;
То побеждает одна, то другая. Дубку молодому
Тажке подобна она: дубок и строен, и тонок, -
Все же грядущую силу предугадать в нем нетрудно.
В серых, огромных глазах у девушки искрится радость,
Черны и длинны ресницы, которыми глаз оторочен.
Если же взглянет она, то взор ее в сердце проникнет,
Светлым и тихим весельем все сердце пленяя и полня...
Руки простерты ее. На руках, в одеяле, младенец.
Тихо ступает она, слегка назад откачнувшись:
Новорожденного братца, как видно, держать нелегко ей.
Вот на мгновенье стыдливым румянцем вспыхнули щеки,
Тотчас, однако, лицо по-прежнему стало спокойно.
Верно, взглянула она, как кватэр идет ей навстречу.
"Словно Шехина почиет на ней! Смотрите! Смотрите!" -
Берелэ Донс воскликнул. Другие смущенно молчали:
Как бы ее он не сглазил! - Тут кватэр, взявши ребенка,
Рабби Азриэлю подал. Мальчик рослый и крепкий,
Розово тело его, как цвет распустившейся розы,
Тихо лежит он на белой, вымытой чисто простынке...
Осенью позднею солнце является так же порою:
Клонится к вечеру день; снега над полями синеют;
Падает солнце все ниже - и краем касается снега...
Все приглашенные тесно столпились возле младенца.
Было на лицах тогда ожиданье и святости отсвет, -
Благоговейная тишь воцарилась у Пейсаха в доме.
III

Пир 

К матери в спальню ребенок был отнесен торопливо.
Голос его раздавался по дому. "Клянусь вам, мальчишка
Умница будет: обиду снести он безмолвно не хочет.
И справедливо: ведь сразу всех собственнах прав он лишился".
Так прошептал Шмуэль-Буду Матисья Семен, аптекарь.
К шумной и быстрой беседе опять возвращаются гости;
Снова наполнилась зала говором, спорами, гулом.
Вот, меж гостей пробираясь, и женщины в залу выходят:
Это родня и подруги счастливой роженицы Мирьям.
Вот на столы постелили чистые скатерти; вскоре
С ясным, играющим звоном явились графины и рюмки;
Стройными стали рядами они на столах; по соседству
Выросли целые горы; в корзинах, в серебряных чашах
Вдоволь наложено хлеба, сластей, орехов, оладей.
Все ощутили тогда в сердцах восхищенье. А Пейсах
Речь свою начал к гостям, говоря им с любезным приветом:
"Мойте, друзья мои, руки и к трапезе ближе садитесь.
Сердце свое укрепите всем, что дал мне Создатель.
Вот полотенце, кувшин же с водою в сенях вы найдете".
Так он сказал, и гостям слова его были приятны.
Все окружили кувшин и руки с молитвою мыли.
В залу вернулись потом обратно, и сели, и ждали.
Благословил, наконец, раввин приступить к монопольке.
С медом оладью он взял, преломил, - и примеру благому
Прочие все подражали охотно, что очень понятно,
Ибо не ели с утра и голодными были изрядно.
Весело гости кричали: "Твое, реб Пейсах, здоровье!
Многая лета еще живи на благо и радость!"
Пейсах ответил: "Аминь, да будет по вашему слову.
Благословенье Господне над все Израилем!" Вскоре
Пусты уж были корзины и чаши. Но тотчас на смену
Целая рать прибыла тарелок, наполненных щедро
Рубленной птичьей печенкой, зажаренной в сале гусином.
Вовремя повар печенку вынул из печи и в меру
Перцу и соли прибавил, сдобривши жареным луком:
Сочная очень печенка, и видом подобна топазу.
Разом затих разговор; жернова не праздно лежали;
Только и слышались звуки ножей да вилок. Но вот уж -
Время явиться салату, что жиром куриным приправлен;
В нем же - изрубленный мелко лук и чесной ароматный.
Небу салат был угоден: ни крошки его не осталось.
Тут-то гигантское блюдо внесли с фаршированной рыбой:
Окунь янтарный на нем, и огромная щука, а также
Мелкая всякая рыба, нежная вкусом; иная
Сварена с разной начинкой, иная зажарена в масле,
И золотистые капли росою сверкают на спинах.
Перцем приправлена рыба, изюмом, и редькой, и луком.
Славится Мирьям своей фаршированной рыбой, - а нынче
Варка особенно ей удалась, - и счастлива Мирьям.
Рыбешка тает во рту и сама собою так нежно
В горло скользит, а на вкус - приятней сыченого меда.
К рыбе явились на стол, пирующих радуя взоры,
Старые крымские вина и пара бутылок "Кармела":
Им угощали раввина, потом и других приглашенных.
Все похвалили его. Когда же насытились гости,
Снова вернулись они к беседам, и шуткам, и спорам.
Шел разговор о ценах на хлеб, о плохом урожае.
Шум возрастал, ибо каждый в Израиле высказать может
Слово свое. О болезни Виктории спорили много,
Об иностранных делах; добрались наконец до наследства
Ротшильда; вспомнили Гирша и с ним колонистов несчастных.
Шмерл, меламед, тогда возвысил громкий свой голос.
(Родом он был из Литвы, но вольного духа набрался,
Светские книги читая.) Он начал: "Вниманье! Вниманье!
Слушайте, что вам расскажет меламед!" И тут описал он
Злую судьбу колонистов, их бедствия, скорби, печали,
Все притесненья, и голод, и горечь нужды безысходной.
"Тверды, однако ж, они во всех испытаниях были.
Взоры они обращают к Израилю: братья, на помощь!
Красное это вино - не кровь ли тех колонистов? -
Кровь, что они проливают на милых полях Палестины.
Взыщется кровь их на вас, когда не придете на помощь!
Братья, спешите на помощь! Спасайте дело святое!
Есть поговорка у гоев отличная: с миру по нитке -
Голому выйдет рубаха!" - Такими словам он кончил.
Бледно лицо его было, глаза же сверкали. Все гости
Молча внимали ему, головами качая... Платками
Женщины терли глаза. Умолк меламед - и тотчас
Между гостями пошла вкруговую тарелка для сбора.
Звякали громко монеты в высокой Пейсаха зале,
И тяжелела тарелка все более с каждым мгновеньем,
И веселей становилось собранье: ведь каждое сердце
Ближнему радо помочь. Ученый меламед от счастья
Потный и красный сидел... Бородку свою небольшую
Шебселэ молча щипал. (Из Польши он прибыл недавно;
"Коршуном польским" у нас прозвали его, как обычно
Каждый зовется поляк, когда не зовут его просто
"Вором".) Но вот наконец произнес он: "Конечно, конечно,
Шмерл - человек настоящий. Одна беда - из Литвы он.
Что они там за евреи? На выкрестов больше похожи".
Слово такое услышав, госты взглянули на Шмерла:
Что он ответил? Мужчина ведь умный, к тому же меламед.
Шмерл же в ответ закрывает глаза и сам вопрошает:
"Шебселэ! Праотец наш, Авраам, не так же ли был он
Родом литвак?" - "Авраам? Да постой: из чего ж это видно?"
"Вот из чего: и воззвал к Аврааму он 

шейнис 

. А если б
Был Авраам не литвак, то 

шейндле 

воскликнул бы ангел".
Шутка понравилась всем пировавшим, и много смеялись
Гости, и так говорили, меламеда мудростью тешась:
"Шебселэ, что ж ты молчишь? Отвечай меламеду. Что ж ты?"
Шебселэ им отвечает: "Пфе! Не стоит ответа.
Только одно мне неясно, понять одного не могу я:
Как это каждый литвак два имени носит? А если
Нет у него двух имен, то тфиллин наверно две пары,
Или в Литве он оставил двух жен, не давая развода".
Шутка понравилась все пировавшим, и много смеялись
Гости, весьма забавляясь словами Шебселэ. Только
Шмерл побледнел чрезвычайно: грешки свои он припомнил.
Все же он гнев поборол и Шебселэ вот что ответил:
"Шебселэ, слушай и вникни. Понятно тебе, вероятно,
Слово легенды пасхальной: зачем Господь Вседержитель
Ангела смерти убил? Ведь ангел-то прав был, - не так ли?
Ну-ка, подумай над этим!" Собранье воскликнуло хором:
"Ангел, конечно, был прав! Что хочешь сказать ты, меламед?"
"Вот что", ответствует Шмерл - и речь свою так продолжает:
"Прав был, конечно, и Бог, но во всем виновата собака:
Дескать, она-то права, - но кто ее просит, собаку,
Суд свой высказывать? Ей ли дано это право?" - Тут гости
Смеха сдержать не могли. А Шебселэ то покраснее,
То побелеет... Ответить обидчику хочет... Но смотрит, -
Вот уж стоит перед ним тарелка вкусного супа.
Плавают в супе лепешки с горячей начинкой. Бульон же
Золотом так и сверкает расплавленным, жидким, - а солнце
Луч свой дробит в пузырьках, и жирные блестки сверкают
Желтым и синим огнем. Совсем уж раскрыл-было рот свой
Шебселэ, чтобы ответить, - но тут почел он за благо
Парой лепешек его набить, лепешки смочивши
Ложкой бульона. И спор, начавший уже разгораться,
Сам оборвался внезапно. А гости сидят и вкушают
Суп, а за супом жаркое: кур, откормленных уток,
Сладкие крымские вина, - и шутят, и громко смеются.

Солнце уже опустилось, как сел Элиокум в повозку.
Тронулись лошади шагом; теперь уж они не спешили,
Ибо от выпитых вин ослабли Михайловы руки.
Кони брели напрямик, без дороги, по степи широкой, -
И Элиокум на кочках тяжелой кивал головою.

Спасая свой народ от смерти неминучей,
В скалу жезлом ударил Моисей –
И жаждущий склонился иудей
К струе студеной и певучей.
Велик пророк! Властительной руки
Он не простер над далью синеватой,
Да не потек послушный соглядатай
Исследовать горячие пески.
Он не молил небес о туче грозовой,
И родников он не искал в пустыне,
Но силой дерзости, сей властью роковой,
Иссек струю из каменной твердыни…
….
Волшебный вождь, бессильный и венчанный,
Ведя людей, он знает наперед,
Что сам он никогда не добредет
До рубежа страны обетованной.

1909 – 30 мая 1915

*стихотворение приведено в сокращении

ИАКОВ

Иаков шел в Харран и ночевал в пути,
Затем что пала ночь над той пустыней древней.
Царь говорит рабам: «Вот должен друг прийти.
Гасите все огни – во мраке мы душевней».

Так повелел Господь гасить светила дня,
Чтоб тайную вести с Иаковом беседу,
Чтоб звать его в ночи: «Восстань, бори Меня
И всей земле яви Мой знак, Мою победу!»

10.III.14 Капри

Гл. 25, ст. 11

Звонкого, чистого золота
Мастер берет и кует;
Быстро ударами молота
Яблоко он создает.

Сковано яблоко – мастер влагает
В кубок серебряный плод золотой.
Как это яблоко в кубке сверкает,
Мудрое слово блестит пред толпой.

1895

Гл. 26, ст. 9

Мудрость копили отцы,
В краткие притчи чеканя, –
И овладели глупцы
Притчею, мудрых тираня.

Пьяный, бредущий кой-как
С плетью в руке, не опасней,
Чем лицемерный дурак,
Вооружившийся басней.

1894

Прославила красавицу Харрана,

Прелестную и смуглую Рахиль.

 В ней свет любви, в ней женщина желанна.

О ней мечтал я… На пути в Вефиль,

Где воду пьют верблюды каравана,

 Видна гробница дочери Лавана.

На куполе лежит столетий пыль.

Здесь пел Давид, здесь горы ясны были.

Такие же росли вокруг цветы…

И мнилось мне, я видел тень Рахили.

И узнавал библейские  черты

 Мне у колодца встретилась не ты ли,

Моя Рахиль, дитя моей мечты?

 В цветных хламидах, в шапках с лисьим мехом

И с пейсами вдоль впалых, бледных щек,

Они стоят, и скорбь библейских строк

В их голосах звучит бессильным эхом.

Стена глуха, а свод небес далек.

Снуют мальчишки, дразнят их со смехом,

И падает на камни и песок

Отрава слез. – Шалом. – Шалом алейхем!

Здесь, в этой узкой щели между стен,

Источенных веками ржой и плесенью,

Вся их судьба: изгнание и плен.

Пусть небеса звучат весенней песнью

–  Здесь только стон. Здесь вечный плач и стон.

О Ад-най! О горе! О Сион!